Катакомбы русского ислама (v_sidorov) wrote,
Катакомбы русского ислама
v_sidorov

Памяти Цымбурского. Часть третья: остров Великороссия

Общетеоретические наработки Цымбурского в области философии истории обширны и фундаментальны, однако, писать в этой статье мне бы хотелось не о них. По двум причинам. Во-первых, они настолько фундаментальны, что каждая из них (по крайней мере, основные) требует отдельного осмысления и обсуждения. Но главным образом причина заключается не в этом. На мой взгляд, существует серьезная угроза того, что, переводя разговор о Цымбурском в плоскость его методологических историософских наработок, мы размываем основную идею Цымбурского.

 

Цымбурского – геополитика, ибо именно как таковой, как русский Хантингтон он может и должен войти главным образом в интеллектуальную историю России, если этой самой России суждено остаться и жить. В противном случае, конечно, в историю он может войти и как чисто абстрактный мыслитель вполне мирового масштаба.
 

Отпрыск русско-украинско-белорусских предков (а отнюдь не еврей, в чем убеждены многие), корни которого уходят в самый что ни на есть, по его терминологии, Лимитроф, Цымбурский, несмотря на это, стал первым и наиболее фундаментальным идеологом и выразителем чаяний коренного великорусского ядра России. Впрочем, ничего удивительного в этом нет, если вспомнить, как австриец Гитлер стал прусско-германским националистом или до него – рожденный в Солониках в смешанной семье Мустафа Кемаль, отцом-основателем анатолийского турецкого национализма.

 

Надо сказать, что, несмотря на западный гуманитарный лоск концепции «Остров Россия» Цымбурского и кажущейся из-за этого – в диктуемых им рамках – ее оригинальности, она имеет под собой глубокую и мощную опору в виде давних чаяний значительной части русских людей.

 

Сам Цымбурский в этой связи особое значение уделял идеям и личности Солженицына, который в новейшее время впервые открыто проговорил многие вещи, витавшие в русском воздухе. Главным образом речь идет не только о призывах Солженицына еще в советскую эпоху отделить Россию от Кавказа, Прибалтики и Средней Азии, но и крайне критическом его отношении к империалистической политике двух последних веков, разменивающей русские силы и интересы на химеры вроде славянского братства или освобождения христиан из под турецкого ига.

 

Пафос русского протеста против игнорирующего русские коренные интересы супер-государства проявлялся и в творчестве русских деревенщиков, наиболее радикальные из которых вроде Виктора Астафьева шли в своем русском изоляционизме дальше Солженицына, считая благом размежевание России не только с Югом и Западом СССР, но и славянскими Украиной и Беларусью.

 

Именно этот радикальный великорусский импульс, идущий, кстати, из Сибири, крайне важен для понимания истоков парадигмы, описанной в концепции Цымбурского. По нему, прорубание окна в Европу и политика превращения России в мощную европейскую державу, которую он, интерпретируя на свой лад Шпенглера, назвал «похищением Европы», была для Великороссии отказом от самой себя, утратой национальных интересов и сущности в обмен на явную химеру.

 

Не будем сейчас спорить с самой оценкой русского европеизма, а обратим внимание на одном ее аспекте.

 

Хорошо известно, что никоновские религиозные реформы, с одной стороны, создавшие предпосылки для петровской культурной европеизации, с другой стороны, спровоцировавшие раскол и уход в духовную оппозицию к европеизированному обществу многообразных русских староверов, были подготовлены при ведущем участии выходцев из Малороссии. Западнорусское («украинское») влияние неоспоримо на развитие не только религиозной, но и культурно-языковой жизни предпетровской России, таким образом, есть все основания считать, что именно «украинское вторжение» в духовную жизнь Московии-Великороссии подготовило ее превращение в европейскую Российскую Империю.

 

Националисты петербургско-имперского толка и до 1917 года, и сейчас совершенно справедливо указывали на то, что «общерусская нация», о которой они говорят, есть не только не нация великорусская, но что она не в меньшей степени малорусская или «украинская» по своим корням, чем великорусская. В принципе, принимая аргументы ранних евразийцев, не говоря уже о чистых националистах вроде М.О.Меньшикова, можно сказать и больше – великорусской она была в самую последнюю очередь.

 

Поэтому сбой, произошедший в 1917 году, был поистине фатальным и необратимым. Ведь речь идет не только о сходе России с магистральной линии развития общеевропейской цивилизации, но, что важнее, о выделении в результате этого из общерусской нации ее западного, украинского крыла. Того самого, благодаря которому была преодолена великорусская доминанта национальной идентичности и создана общерусская, то есть имперско-европейская нация!

 

Цымбурский с его украинско-белорусскими корнями в этих условиях сумел понять и оформить в стройную геополитическую концепцию чаяния великороссов (астафьевских «русаков»), оттесненных последние три века на обочину «собственной» страны.   

 

Об этом важно сказать, ибо, когда берут за основу рассуждений его концепцию «Остров Россия», не могут или не хотят понять, о какой России в ней идет речь. Речь идет о России как Великороссии, утратившей свою национально-культурную и геополитическую независимость после украинского переворота и петровских реформ, к паттерну которой призывал вернуться в своей концепции Цымбурский.

 

Чтобы в этом не оставалось сомнений, сошлемся на интересную беседу с Цымбурским с характерным названием «Третий Рим и Вторая Великороссия». По ходу этой беседы Вадим Леонидович неоднократно говорит именно о возрождении Великороссии, предельно четко определяя предпосылки для этого:

 

«Десять лет назад, да и сейчас, я не высказывался о "переносе столицы", как о неком проекте, который назрел и перезрел. Что, дескать, пора собирать манатки и перекочёвывать. Меня интересовало, прежде всего, каков будет образ России после 1991 года. Какая функциональная реальность стоит за нынешней мутью.

Я говорил о том, что вырисовывается государство, очертаниями напоминающее допетровскую Русь».

Таким образом, не остается сомнений – необходимость переноса столицы в Урало-Сибирский регион, являющаяся центральной темой геополитической доктрины Цымбурского, имеет значение не сама по себе, но именно в контексте возрождения и утверждения Великороссии.

Однако Великороссия родилась из Московии, а Цымбурский предлагал русским именно что бежать от Москвы, перенося столицу в Урало-Сибирский регион. Не грозит ли это русским утратой той самой «сакральной вертикали», которую он сам определял как основу любой цивилизации? В упомянутой уже беседе ему задали и этот вопрос:

«Тема Москвы. Кроме всех геополитических аспектов проблемы "альтернативной столицы", существует геокультурная претензия к поискам такого рода. Москва — Третий Рим. И Третий Рим неотделим от Москвы, ибо Москва — столица православия и душа России. Что останется от Москвы, если она утратит свой статус столицы?»

Цымбурский ответил злободневно и правота его ответа очевидна для любого человека, знающего, что есть сегодня Москва:

«Москва — больше не душа России. Если в ней и живет эта душа, то замутненная и помраченная».

Однако рискнем предположить, что в оптике восстановления Великороссии антимосковский дискурс имеет и более радикальную перспективу. Москва по сути была похищена у великороссов не сегодня и не вчера, а в результате указанных выше процессов еще до петровских реформ – Москва не как консервативный русский город, но как духовный оплот Старой Великороссии – Московии.

Цымбурский говорил об Урало-Сибири как о Второй Великороссии, становой земле, которой эта Великороссия может восстановиться. Он много писал о геополитических основаниях такой возможности, но я со своей стороны рискну указать и на чисто цивилизационные, этнокультурные. Ведь именно Урал и Сибирь стали прибежищем великорусских изгнанников, староверов, бежавших в них из охваченной европеизацией России. Бежали они в самые разные места, например, на Кавказ, но к тому моменту tabula rasa именно Сибирь стала тем местом, где гонимые великороссы не превратились в анклавы среди чужеродного населения, но сумели воссоздать на новом месте собственную цивилизацию.

Интересно, что к концу ХХ века великоруссо-центричный голос громче и искренне всех раздался отсюда, вспомнить хоть Астафьева с Распутиным, хоть того же бестолкового уральца Ельцина с его ранним русско-антиимпериалистическим пафосом, хоть генерала Лебедя, оттесненного из Москвы именно сюда. Из русских же политических националистов в этом смысле, на мой взгляд, был самой интересной фигурой Петр Романов, сибиряк, входивший в начале 90-х в Думу Русского Национального Собора, и продвигавший последовательно изоляционистские, автаркические идеи.

Однако в целом спонтанная, чисто интуитивная тяга остатков Великороссии к самоопределению использовалась как инструмент либо «патриотами», либо «демократами», что хорошо можно проиллюстрировать на примере двух сродников-антагонистов Распутина и Астафьева.

Цымбурский стал тем идеологом, который сумел обосновать, проработать и оформить доктрину тех, кто остро ощущает в себе гены именно этой старой, Великой Руси (конечно, речь идет не о каком-то расизме, но о преобладающем «голосе крови» или «народном мифе»). То, что до него проглядывало и в политических работах Солженицына и Шафаревича, и в художественных произведениях многих писателей-деревенщиков, и, наконец, в блуждающих во тьме попытках сконструировать «третью силу» в середине 90-х, он академическим языком оформил в виде последовательной цивилизационно-геополитической концепции.

Россия как Великороссия именно в распаде СССР и отслоении от нее относящихся к Лимитрофу его территорий должна обрести свой шанс восстановить национальное самостояние и геополитическую самодостаточность, утраченную с началом европеизаторских процессов.

При этом Цымбурский максимально дистанцирован от радикально-националистической шизы. Его работы четко указывают на то, что не радикализм, не нетерпимость, не подавление и дискриминация, а напротив, разумность, гибкость и баланс интересов являются средствами, с помощью которых должна быть достигнута эта цель.

Фактически призывая к созданию русского национального государства, об отношениях с другими его народами он пишет следующее:

«Потому и в отношениях с национальными республиками оптимальная линия внутренней геополитики, думается, должна состоять не в неоевразийских спекуляциях на тему "российской суперэтничности", а в выработке договоров-компромиссов между Центром как политическим представительством всего острова и этими доминионами, с учетом обстоятельств и интересов каждого из последних таким образом, чтобы этот процесс облегчил смещение Центра во внутренние и восточные области, на земли Новой России».

Тем более осторожным было его видение необходимых действий во внешней политике. Решительный противник втягивания России – на любой из сторон – в глобальную схватку богатого Севера и обездоленного Юга, он крайне скептично относился с шапкозакидательским призывам ура-патриотов «решительно действовать» не только в дальнем, но и ближнем зарубежье.

Осознавая расстраченность и нехватку русских сил, все действия и политику России как на внутреннем, так и на внешнем направлении он призывал подчинить исторической задаче построения самодостаточной цивилизации, ядром которой видел великорусский этнос. А главным средством для этого – смещение политического и смыслового центра этого государства-цивилизации в Урало-Сибирский регион, который должен стянуть вокруг себя его европейский и дальневосточный фланги.

Безусловно, для современной России эта концепция является столь же необходимой, сколь и непризнанной и опальной.

 
 
Tags: Цымбурский
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 3 comments